Газовая слепота

Слепота отступает. Российские врачи разработали уникальный метод лечения глаукомы

Среди заболеваний, приводящих к слепоте, первое место занимает глаукома. На ее долю приходится 30% подобных

Однако уникальные методики ее лечения позволяют существенно улучшить и даже вернуть зрение.

Зрение под давлением

Один из основных признаков глаукомы – повышение давления жидкости, находящейся внутри глазного яблока. Когда давление остается высоким в течение долгого времени, что постепенно приводит к нарушению питания зрительного нерва, которое подчас необратимо. Возникает атрофия зрительного нерва и слепота.

Неблагоприятное воздействие на зрительный нерв оказывают и различные обменные нарушения, которые с возрастом неизбежно возникают у каждого человека. Поэтому каждому из нас, а особенно тем, кому уже исполнилось 40 лет, очень важно регулярно посещать офтальмолога, чтобы вовремя распознать глаукому и начать лечение.

Один из ведущих российских офтальмологов, академик РАМН, профессор Евгений Егоров считает, что в лечении глаукомы необходимо идти сразу по двум направлениям: снижать внутриглазное давление до оптимального уровня и стараться улучшить обменные процессы в структурах зрительного нерва.

На обмен веществ влияют витаминные препараты, особенно витамины группы В, А и С. Применяются также лекарственные средства, улучшающие микроциркуляцию. Некоторые из них расширяют мельчайшие кровеносные сосуды, другие делают кровь более текучей. Все это увеличивает приток крови к тканям глаза и улучшает их питание.

Спасительная трубочка

Но как добиться, чтобы лекарства с максимальной силой воздействовали именно на ту область, где это необходимо? Ведь зрительный нерв – структура очень нежная – располагается позади глазного яблока и так просто до него не добраться. Можно, конечно, постоянно делать уколы, вводя лекарства в ткани, окружающие глазное яблоко, но эта процедура очень болезненна.

На кафедре офтальмологии Российского государственного медицинского университета была разработана уникальная методика, позволяющая значительно облегчить доставку лекарств к месту их действия – к заднему отрезку глазного яблока.

Синтетическая трубочка и соединенная с ней коллагеновая губка внедряются под капсулу глаза – особую оболочку из соединительной ткани, которая покрывает глазное яблоко снаружи.

Для того чтобы разместить систему на нужном месте, врач выполняет крохотный разрез в конъюнктиве. В этот разрез вводится коллагеновая губка, которая затем продвигается к заднему отрезку глаза, где расположен зрительный нерв. Затем коллагеновая губка соединяется со специальной трубочкой для подачи лекарств.

Лекарство, пропитывая коллаген, поступает к месту своего назначения. За счет такой «адресной доставки» лекарственное вещество более эффективно воздействует на зрительный нерв. Примерно через десять дней трубочка для введения лекарств удаляется, а коллагеновая губка остается навсегда.

Такая система избавляет пациентов от ежедневных болезненных уколов. Она его никак не беспокоит, не мешает, абсолютно безболезненна. Ведь коллаген – это белковое вещество, из которого состоит соединительная ткань человеческого организма, оно естественно для организма.

Оставаясь под капсулой, губка стимулирует прорастание кровеносных сосудов. Таким образом, значительно улучшается кровоснабжение структур заднего полюса глазного яблока, в том числе и зрительного нерва. У людей, страдающих глаукомой в далеко зашедших стадиях, это может привести к улучшению зрительных функций, у них появляется шанс избежать полной слепоты.

Лазерная радуга

Если все методы лечения глаукомы расположить по их значимости, то первое место по-прежнему будет за лекарственными препаратами, за ними следует лазерное и лишь затем – хирургическое лечение.

Одной из традиционных методик является применение аргонового лазера. При этом лазерный луч направляется в область, расположенную между склерой и радужной оболочкой глаза, в место, где происходит отток внутри­глазной жидкости. Такое воздействие приводит к рубцовому сморщиванию тканей, а в результате расположенная там структура, которая представляет собой некое подобие сита, растягивается. Ячейки этого «сита» становятся больше, и отток жидкости из глаза усиливается, внутриглазное давление снижается.

Другой вид лазера, довольно часто используемого офтальмологами, – это иттриум-алюмо-гранатовый (ИАГ) лазер, или импульсный лазер с перфорирующим эффектом. С его помощью удается расширить угол передней камеры глаза, благодаря чему место оттока жидкости становится более доступно.

Кроме того, ИАГ-лазер применяется для операции по созданию усиленного оттока внутриглазной жидкости. Лазер обладает взрывным типом действия, его применение вызывает встряску, при которой молекулы пигмента и другие посторонние частицы, забившие внутриглазное «сито», удаляются. Это приводит к улучшению оттока внутриглазной жидкости. Эффективно также лечение глаукомы с помощью диодного (или полупроводникового) лазера. Он уменьшает продукцию внутриглазной жидкости, которая образуется в так называемом цилиарном теле. Под действием лазерного луча происходит свертывание структур части цилиарного тела.

Лечебные лучи

Сотрудники кафедры офтальмологии Российского государственного медицинского университета нашли такую зону в цилиарном теле, при воздействии на которую лазером внутри глаза происходит выделение биологически активных веществ. Происходит как бы активация «собственной аптеки» организма. Попадая в стекловидное тело, которое составляет основу глазного яблока, эти вещества постепенно продвигаются к заднему полюсу глаза, то есть к месту выхода из него зрительного нерва.

Большинство этих веществ принимает участие в воспалительных процессах. Их основное действие проявляется в расширении капилляров. Благодаря этому улучшается кровоснабжение зрительного нерва и его питание.

Так как продвижение биологически активных веществ в стекловидном теле очень медленное, их эффект держится довольно длительное время, примерно год.

Конечно, у пациентов после такого лечения восстанавливается не стопроцентная острота зрения. Но нередко почти слепые люди начинают видеть. Эта методика позволяет лечить больных с далеко зашедшей стадией глаукомы, когда операция может усугубить и без того значительные повреждения зрительного нерва.

Воздействие лазером осуществляется без всяких разрезов, а непосредственно через склеру и конъюнктиву. При этом длительность операции – всего 3 минуты. Пациент не ощущает боли, за исключением тех случаев, когда незадолго до вмешательства он принимал алкоголь. Важно, что после операции не обязательно находиться в стационаре, поэтому в будущем вполне возможно, что диодный лазер будет использоваться в условиях поликлиники.

Кроме того, после операции, выполненной с помощью диодного лазера, больные поддерживают внутриглазное давление меньшим количеством лекарственных препаратов. А некоторые совсем обходятся без лекарств.

Восьмилетний мальчик узнал о скорой слепоте и исполнил все свои желания

Страдающий редким заболеванием восьмилетний британец Фред Хоуи (Fred Howe) исполнил весь список желаний перед тем, как полностью ослепнуть. Об этом сообщает The Mirror.

Мальчик прославился в мае этого года, когда британское издание рассказало его историю: он объяснил, что очень любит смотреть на разные вещи, и нарисовал все, что хотел бы увидеть в мире. В результате за полгода он смог забраться на Эйфелеву башню, познакомился с Микки Маусом, поработал смотрителем в зоопарке и машинистом поезда. Он также прокатился в лимузине с мэром города Йорк и прокатился на лыжах в австрийских Альпах.

Его сопровождали его 47-летняя мать Карен Ньюэлл (Karen Newell), 46-летний отец Дейв Хоуи (Howe) и 10-летняя сестра Ева. Все его желания были исполнены благодаря читателям издания, которые предложили семье свою помощь в исполнении списка желаний мальчика.

Хоуи также досталась приставка Xbox, а разработчики игровой студии пообещали сделать про него целую игру. Самой запоминающейся ребенок назвал поездку в Диснейленд. Мать мальчика уверена, что приключения помогли стать ему увереннее и очень помогали во время визитов к врачу.

Семья не собирается останавливаться на достигнутом: в планах — посещение Леголенда, студий Гарри Поттера и Короля Льва, поездки в музеи и на сафари.

Редкая болезнь Хоуи привела к тому, что один его глаз воспринимает только свет, а другой видит не далее двух метров. Излечить мальчика невозможно, вскоре он полностью потеряет зрение.

«Раньше пациенты были обречены». Врач о лечении врожденной слепоты

Можно ли вылечить катаракту, в каких случаях врожденная слепота не приговор и как влияют на зрение ночные линзы, «АиФ-Черноземье» рассказал эксперт.

Во Всемирный день зрения, который ежегодно отмечается 11 октября, корреспондент «АиФ-Черноземье» выяснил у заведующего отделением №6 Воронежской областной офтальмологической больницы Александра Ролдугина, какие болезни зрения сегодня поддаются оперативному вмешательству, а какие – нет.

Очки, линзы или лазерная коррекция

Фаина Мания, «АиФ-Черноземье»: Александр Алексеевич, почему сегодня подавляющее большинство населения плохо видит?

Александр Ролдугин: Это связано с прогрессом – появлением гаджетов, постоянной работой за компьютером. Еще одна причина – увеличение продолжительности жизни. Из-за этого появляются заболевания, связанные с возрастными изменениями организма. Но, к счастью, сегодня многие заболевания лечатся: близорукость, дальнозоркость, астигматизм, катаракта, отслойка сетчатки и другие. Операция требуется не во всех случаях. Например, близорукость лечится очками и контактными линзами. Для более возрастных болезней – катаракты или отслойки сетчатки – уже требуется хирургический метод лечения.

— Сегодня многим диагностируют близорукость. Есть ли какая-то профилактика этого заболевания?

— Если человек имеет родственников с проблемами зрения, то, чаще всего, такие гены передаются. Повлиять на развитие близорукости какими-то каплями или таблетками практически невозможно. Единственное, что я могу посоветовать, — это больше находиться на открытом воздухе, хорошо питаться, меньше работать на близком расстоянии. Чтобы близорукость не прогрессировала, важна адекватная коррекция. Если человеку не мешают очки или линзы, то он может обойтись без операций. Тем более операция проводится по показаниям и при достижении 23 лет. Хочу отметить, что многие близорукие были великими двигателями прогресса. Они видели вблизи очень хорошо, детально и создавали шедевры в области живописи и скульпторы.

— Не так давно с близорукостью начали бороться при помощи ночных линз. Расскажите об этом методе.

— Это направление называется ортокератология. На ночь надеваются жесткие линзы, которые изменяют кривизну роговицы. В течение последующего дня человек видит очень хорошо. Но этот эффект кратковременный. Человеку потребуется спать в таких линзах регулярно. Надо сказать, что этот метод коррекции не из дешевых. Более того масштабных исследований по этому поводу я не встречал.

— Сегодня близорукость также лечится при помощи лазерной коррекции. Насколько эта операция безопасна?

— Это довольно простой и популярный метод борьбы с близорукостью, который, как правило, дает стопроцентное зрение вдаль. Уже на следующий день после операции пациент видит весь мир четко без очков. Это практически полностью автоматизированная операция. Какие могут возникнуть проблемы после проведения лазерной коррекции? Их немного. Во-первых, если человек получил травму, то появляется риск повреждения роговицы. И, во-вторых, после лазерной коррекции сложней оперировать возрастных пациентов, если у них появляется, например, катаракта.

О чудесах медицины

— Как проявляется и лечится катаракта?

— Катаракта – это такое заболевание, при котором происходит необратимое помутнение хрусталика глаза. Она бывает врожденной, возрастной, травматической или появившейся вследствие болезни, сахарного диабета, например. В случае возрастной катаракты зрение начинает ухудшаться постепенно в течение нескольких лет. У человека падает острота зрения, появляется размытость контуров, уменьшается цветоощущение, возникают ореолы при взгляде на источник света. Чаще всего болезнь поражает людей старше 50 лет. На сегодняшний день основной метод избавления от катаракты – факоэмульсификация. Это операция, которая во многих странах мира и в том числе России проводится амбулаторно. С помощью ультразвукового наконечника помутневший хрусталик в глазу разрушается и удаляется, а на его место имплантируется искусственный. Важно, что сегодня технологии позволяют оперировать через малый разрез. Еще 20 лет назад после удаления катаракты возрастным пациентам приходилось ходить в очень толстых очках. Им удаляли катаракту с помощью больших разрезов без имплантации искусственного хрусталика. При этом, конечно, зрение не могло быть качественным. А сегодня технологии позволяют имплантировать даже такие хрусталики, которые полностью избавляют пациента от очков.

Другие публикации:  Как видят мир люди с близорукостью

— Какие еще чудеса сегодня творит медицина?

— Сегодня лечатся операциями и заболевания сетчатки. Какие патологии сюда относятся? Отслойка сетчатки, травмы глаза, кровоизлияние стекловидного тела, вывих хрусталика в стекловидное тело, воспалительные процессы. Если вовремя не провести операцию, зрение может быть потеряно безвозвратно. Также мы научились лечить патологию макулярной зоны сетчатки. Продолжительность жизни растет, но при этом сетчатка глаза не у всех к этому приспособлена. У человека в отделах сетчатки глаза могут возникнуть обратимые или необратимые процессы. Если раньше это заболевание не лечилось, то сегодня есть способы борьбы с обратимыми процессами – вводятся специальные препараты, которые уменьшают отек.

— Вы упомянули, что в сетчатке глаза могут произойти необратимые изменения. А какие еще патологии не лечатся?

— Атрофия зрительного нерва вследствие различных заболеваний – неврологических или травмы головы. Глаукома лечится с помощью операции по снижению глазного давления либо капель, но до конца не излечивается. Не излечиваются и наследственные заболевания, тяжелая контузия, которая связана с повреждением зрительного нерва, сетчатки. Не всегда можно помочь человеку, перенесшему воспалительное заболевание, особенно молниеносное.

— А можно ли вылечить врожденную слепоту?

— Все зависит от причины врожденной слепоты. Если раньше пациенты были обречены, то сегодня проводится хирургия. Если ребенок родился недоношенным, то чаще всего слепота лечится. Да, он будет видеть плохо, но слепым не останется. Очень часто у таких пациентов бывает сочетанная патология – не только зрения, но и органов слуха, например. Это связано с тем, что ребенок родился раньше времени. В случае если патология связана с воздействием на плод каких-то неблагоприятных факторов — мама могла перенести вирусное заболевание, происходит поражение зрительного нерва и проводящих путей. Тогда восстановить зрение ребенка невозможно.

Врожденная катаракта – идеальный случай для того, чтобы восстановить зрение ребенка. В моей практике самым маленьким пациентом с врожденной катарактой был пятимесячный малыш, который весил 4,5 кг. Чем раньше провести операцию, тем быстрей свет попадет на сетчатку. А это значит, что у пациента будет больше перспектив нормально видеть.

Ложная слепота (сборник)

Приходится вести себя ответственно.

Теперь, выходя на орбиту, мы видим все, что рассмотрели наши предшественники, и даже более: ледяные струпья и невозможное железное ядро. Еще мы слышим песнь и под мерзлой коркой кометы распознаем формы: архитектуру, прорастающую сквозь геологию. Мы слишком далеко, чтобы прищуриться, а радар подслеповат, мелких деталей не видит. Но мы умные, и нас трое, разделенных огромными пространствами. Длины волн трех радаров можно подогнать так, чтобы они сошлись в заранее предусмотренной точке, – и полученный голографический ремикс тройного эха увеличит разрешение в двадцать семь раз.

Комета Бернса – Колфилда замолкает в ту самую секунду, когда наш план вступает в действие. А потом я слепну.

Это временная неполадка: из-за перегрузки рефлекторно напряглись фильтры. В следующую секунду системы возвращаются в рабочий режим, а диагностика дает зеленый свет. Я связываюсь с товарищами, подтверждаю аналогичные неполадки восстановления. Мы в полном порядке, вот только внезапно увеличилась плотность ионизированного газа вокруг. Может, какой-то сенсорный сбой. Мы готовы изучать комету Бернса – Колфилда дальше.

Единственная проблема заключается в том, что она исчезла…

Экипажа как такового на «Тезее» не было – ни пилотов, ни механиков, ни матросов, чтобы драить палубу; смысл тратить мясо на работу, которую машины выполняют на порядок лучше. Если еще не ушедшим на Небеса массам требуется придать своим жизням иллюзию смысла, то пусть другие корабли тонут под тяжестью лишних вахт. Пусть людишки кишат на судах, ведомых коммерческими интересами. Нас пустили на борт лишь потому, что для Первого контакта еще не разработали специальных программ. «Тезей» мчался за пределы Солнечной системы и нес в себе судьбу мира, тратить массу на самоуважение ему было не с руки.

Вот все мы, напитанные влагой и отмытые до скрипа: Исаак Шпиндель, чья задача – изучать инопланетян; Банда четырех – Сьюзен Джеймс и ее дополнительные личности – чтобы общаться с ними; майор Аманда Бейтс – чтобы драться, если потребуется; Юкка Сарасти – чтобы властвовать над всеми нами и двигать, словно шахматные фигурки на многомерной игровой доске, видимой лишь вампирам.

Он посадил нас за стол, который ловко кривился посреди рекреации, незаметно поддерживая постоянное расстояние до прогнувшейся палубы под ногами. Вертушка была обставлена в стиле раннего сводизма, заставлявшего похмельные, непривычные мозги верить, что смотришь на мир сквозь широкоугольный объектив. Из уважения к суставам недавно воскресших живых мертвецов вертушку раскрутили всего на одну пятую «же», но только для разогрева: через шесть часов тяготение доведут до половины земного, и две трети каждых суток оно будет оставаться на этом уровне, пока корабль не решит, что мы полностью оправились. На ближайшие дни невесомость превратится в редкую роскошь.

Над столом повисли световые скульптуры. Сарасти мог передать данные в наши имплантаты напрямую и вообще провести собрание через КонСенсус; необходимости физически собираться в одном месте не было. Однако, если хочешь привлечь чье-то внимание, говорить нужно лицом к лицу.

Шпиндель заговорщицки склонился ко мне:

– А может, наш кровосос просто возбуждается, глядя на такую уйму мяса перед собой?

Если Сарасти и услышал, то не подал вида; даже мне. Он указал на темное сердце в центре экрана. Его глаза прятались за черным забралом очков.

– Объект Оаса. Инфракрасный эмиттер, метановая группа.

Объект на экране не потрясал воображение: предположительная цель казалась черным диском, круглым провалом среди звезд. В жизни он весил как десять Юпитеров и в талии был шире этого гиганта процентов на двадцать. Лежал прямо по курсу: слишком маленький, чтобы гореть; слишком одинокий, чтобы отражать свет далеких звезд; слишком тяжелый для газового гиганта; слишком легкий для коричневого карлика.

– Когда эта штука проявилась?

Бейтс одной рукой тискала свой резиновый мячик, до белизны в костяшках.

– В 2076-м на микроволновой съемке засекают рентгеновский пик. – «За шесть лет до Огнепада, значит». – Сигнал не повторяется, подтвердить его не могут. Судя по спектру, торсионная вспышка на карлике L-класса [15] , но с таким эффектом мы должны бы увидеть что-то большое, а небо в этом направлении чистое. В результате Международный астрономический союз отправляет сигнал в артефакты статистики.

Брови Шпинделя сползлись вместе – точно гусеницы поцеловались.

Сарасти усмехнулся, не разжимая губ.

– После Огнепада в метабазе начинает рыться куча народа. Все суетятся, ищут хоть какие-то улики. Когда комета Бернса – Колфилда взрывается… – он пощелкал языком, – становится ясно, что субкарликовый объект может давать такие вспышки, если магнитосфера у него достаточно взбаламучена.

Пока Сарасти обрисовывал ситуацию, на столе слой за слоем громоздились статистические подсчеты. Объект удалось отыскать лишь с помощью невероятно интенсивного поиска, и это при неимоверно пристальном внимании всей планеты и заранее известном направлении. Тысячу моментальных снимков с разных телескопов наложили друг на друга и прогнали сквозь дюжину фильтров, прежде чем что-то прорезалось из помех где-то между трехметровым диапазоном и порогом чувствительности. Долгое время оно даже толком не существовало, больше напоминая вероятностного призрака, пока «Тезей» не подобрался достаточно близко и не увидел очевидное: квантовую частицу, тяжелую как десять Юпитеров.

Земные картографы окрестили его Большим Беном. «Тезей» едва миновал орбиту Сатурна, когда объект нашли в статистических погрешностях. Для любой другой экспедиции такое открытие ничего не значило бы: новость пришла бы по дороге, но горючего хватило бы только на унылое возвращение домой. А у «Тезея» бесконечно тонкий топливопровод тянулся к самому Солнцу, и корабль мог буквально развернуться на пресловутом пятачке. Мы сменили курс, не просыпаясь, и луч «Икара» следовал за нами на световой скорости, словно кошка за добычей.

И вот – приехали.

– К вопросу о малых вероятностях, так сказать, – проворчал Шпиндель.

Сидевшая по другую сторону стола Бейтс взмахнула рукой, и ее мячик проплыл над моей макушкой; я слышал, как он ударился о палубу («не о палубу, – поправило что-то во мне, – о поручень»).

– Значит, предполагаем, что комета была задумана как ложная цель?

Сарасти кивнул. Мячик рикошетом вернулся в мое поле зрения откуда-то сверху и на миг скрылся за становой жилой, петляя в слабом тяготении вертушки по эксцентричным, опровергающим подсказки интуиции траекториям.

– Значит, они хотят, чтобы их не трогали.

Сарасти сложил пальцы домиком и повернулся к Бейтс:

– Это ваши рекомендации?

Это было ее желание.

– Нет, сэр. Я имею в виду, что на отправку объекта Бернса – Колфилда ушло, должно быть, немало сил и средств. Тот, кто его построил, очевидно, высоко ценит свою анонимность и обладает достаточно высокими технологиями, чтобы ее защитить.

Мячик срикошетил в последний раз и поковылял обратно через рекреацию. Бейтс привстала с кресла, всплыв на миг, и едва успела поймать его на лету. В ее движениях чувствовалась неуклюжесть новорожденной зверушки: действие силы Кориолиса пополам с трупным окоченением. Для пятого часа – отличный результат. Мы, остальные хомосапиенсы, едва встали на ноги.

– А может, для них это было не так уж и сложно? – размышлял вслух Шпиндель. – Раз плюнуть!

– Тогда неважно, враждебны они или нет. В этом случае перед нами цивилизация, которая по уровню технического развития на голову выше человечества. Если так, нам точно не стоит к ним торопиться.

Сарасти вернулся к бурлящим диаграммам.

Бейтс тискала в пальцах добытый мячик.

– Сыр достается второй мыши. Пусть наша супероснащенная разведка в поясе Койпера пошла коту под хвост, но ломиться вслепую необязательно. Надо отправить дронов по разным векторам, а с тесным контактом обождать, по крайней мере, до того момента, когда выясним, насколько враждебный прием нас ждет.

Джеймс мотнула головой:

– Если бы они были настроены враждебно, то могли бы зарядить светлячки антиматерией. Или вместо шестидесяти тысяч крошечных объектов послать один большой. Нас вынесло бы при столкновении.

– Светлячки не говорят ни о чем, кроме изначального любопытства, – парировала Бейтс. – Понравилось им увиденное или нет, кто знает?

– А что, если теория отвлекающего маневра – дерьмо собачье?

Я обернулся, вздрогнув. Звуки доносились изо рта Джеймс, но говорила Саша.

– Если хочешь остаться незамеченным, не устраиваешь фейерверк вполнеба, – продолжила она. – Если тебя никто не ищет, нет смысла прятаться, а никто не станет искать, если о тебе не знают. Если им было просто интересно, могли снять все по-тихому.

– Риск обнаружения, – вполголоса напомнил вампир.

– Не хочу вас расстраивать, Юкка, но светлячки тоже не на цыпочках…

Сарасти открыл рот. И закрыл. Мелькнули и отчетливо щелкнули, смыкаясь, едва видные острые зубы. В очках вампира отражались диаграммы с рабочего стола – корчащаяся многоцветная полоса на месте глаз.

– Они платят скрытностью за скорость, – продолжил Сарасти. – К тому времени, как вы среагируете, они уже получат свое.

Он говорил терпеливо и негромко: сытый хищник, объясняющий добыче правила игры, которые та должна бы знать сама: «Чем дольше я буду тебя выслеживать, тем легче тебе уйти от погони».

Но Саша уже исчезла. Ее грани разлетелись как стая испуганных скворцов, и на следующем слове голосом Сьюзен Джеймс заговорила сама Сьюзен:

Другие публикации:  Миопия ног

– Юкка, Саша знакома с текущей парадигмой. Она просто беспокоится, что парадигма может оказаться неправильной.

– У вас есть другая? – поинтересовался Шпиндель. – Основательнее? Шире?

– Не знаю, – Джеймс вздохнула. – Нет, пожалуй. Просто… странно, если они действительно решили отправить нас по ложному следу. Я надеялась, они просто… ладно, – она развела руками. – Думаю, ничего страшного… Уверена, если мы правильно представимся, они пойдут на контакт. Возможно, нам следует быть немного осторожнее…

Сарасти встал из кресла, выпрямившись во весь рост, и навис над нами:

– Мы идем на сближение. Последние данные не оставляют времени для проволочек.

Бейтс нахмурилась и вновь отправила мячик на орбиту.

– Сэр, все, что мы знаем с уверенностью, – это то, что объект Оаса находится прямо по курсу. Нам даже неизвестно, есть ли там кто-нибудь.

– Есть, – отозвался Сарасти. – И они нас ждут.

Несколько секунд все молчали. В тишине хрустнули чьи-то суставы.

– Э… – начал Шпиндель.

Сарасти, не глядя, поднял руку и поймал в воздухе вернувшийся мячик Бейтс.

– «Тезей» отпингован [16] лидаром [17] четыре часа сорок восемь минут назад. Мы отвечаем идентичным сигналом. Реакции нет. Зонды отправлены за полчаса до нашего пробуждения. Вслепую ломиться мы не станем, но ждать нельзя. Нас уже видят, и чем дольше мы медлим, тем выше риск противодействия.

Я смотрел на темное, безликое пятно над столом: оно было больше Юпитера, и все же мы до сих пор его не видели. Скрываясь в тени этой громады, что-то с невероятной и непринужденной точностью щелкнуло нас по носу лазерным лучом.

Не получится у нас диалога на равных.

– Вы знали об этом с самого начала? – озвучил общее мнение Шпиндель. – И говорите только сейчас?

Сарасти широко и зубасто улыбнулся, будто располосовал себе нижнюю половину лица.

Возможно, хищник просто не мог не играть с едой.

Дело не во внешнем виде. Удлиненные конечности, бледная кожа, клыки, выпирающая челюсть, конечно, заметны и непривычны, но они не отпугивают, не устрашают. Дело не в глазах: у кошек и собак они светятся в темноте, но у нас это не вызывает дрожь.

Все загвоздка в движениях. Что-то на уровне рефлексов. Он держал конечности так, что походил на богомола, и ты постоянно думал только об одном: эти длинные суставчатые штуки могут протянуться и схватить тебя на другом конце комнаты в любой момент, когда заблагорассудится хозяину. Стоило Сарасти взглянуть на меня – по-настоящему, невооруженным взглядом, без очков – полмиллиона лет куда-то испарялись. То, что он вымер, ничего не значило. Как и то, что мы прошли долгий путь, набрали достаточно сил и воскресили собственные кошмары себе на потребу. Гены не обманешь, они знают, чего бояться.

Конечно, испытать такое надо самому и вживую. Роберт Паглиньо знал вампиров до последней молекулы – теоретически, но так и не понял их, хотя держал в голове все биотехнические параметры. Он позвонил мне перед отлетом, чем немало меня удивил. Когда объявили состав экспедиции, надсмотрщики блокировали все личные вызовы, кроме внесенных в «белый список». Я забыл, что Паг в него входит. После Челси мы не общались, и я уже оставил надежду когда-нибудь снова с ним встретиться.

– Стручок, – Паг неуверенно улыбнулся, вызывая на разговор.

– Рад тебя видеть, – ответил я. Ведь в подобных ситуациях принято так говорить.

– Ну… я видел твое имя на плахе. Для исходника ты здорово поднялся.

– Твою мать, да ты теперь – авангард человечества! Наша первая, последняя и единственная надежда перед лицом неведомого. Ты их всех сделал! – Паг с постановочным восторгом вскинул сжатый кулак.

Краеугольным камнем в жизни Роберта Паглиньо стало желание всех сделать, и, надо сказать, оно пошло ему на пользу, а недостатки естественного происхождения он преодолел с помощью модификаций, хирургических улучшений и невероятной безжалостности. В мире, где человечество беспрецедентными темпами становилось излишним, мы оба хранили статус другой эпохи: профессиональных работников.

– Теперь тобой будет командовать вамп, – прокомментировал он. – Как говорится, клин клином вышибают.

– Наверное, хотят, чтобы мы попрактиковались. Ну, чтобы с настоящими чужаками было полегче.

Паг рассмеялся. Понятия не имею, почему. Но на всякий случай улыбнулся в ответ. Мне было приятно снова его видеть.

– Ну и какие они в жизни? – спросил Паг.

– Вампиры? Не знаю. Вчера первого увидел.

– Трудно читается. Порой кажется, что он не осознает происходящее вокруг, словно… уходит в свой воображаемый мирок.

– Еще как осознает! Эти твари такие сообразительные, что дрожь пробирает. Ты знаешь, что они могут одновременно удерживать в сознании оба аспекта кубов Неккера?

Термин показался знакомым. Я запросил подсказку и увидел миниатюру знакомой проволочной рамки:

Теперь я вспомнил: классическая зрительная иллюзия. Иногда заштрихованной кажется передняя сторона, иногда – задняя. Куб переворачивается в зависимости от взгляда.

– Мы с тобой видим куб или так, или иначе, – продолжил Пат. – Упыри видят его обоими способами одновременно. Представляешь, какое это им дает преимущество?

– Туше! Но, послушай, они не виноваты, что в малых популяциях нейтральные признаки фиксируются.

– Я бы не назвал крестовый глюк нейтральным признаком.

– Поначалу он был именно таким. Много ли прямых углов ты видишь в природе? – Паг махнул рукой. – Хотя не в них дело. Суть в том, что они способны на то, что для нас, людей, неврологически невозможно. Скажем, одновременно воспринимать множественные картины мира. То, что мы вынуждены прорабатывать шаг за шагом, вампы замечают с первого взгляда, им не нужно об этом думать. Ты ведь знаешь, что ни один обычный человек из исходников не сможет с ходу перечислить все простые числа между единицей и миллиардом? В старые времена на такое были способны только редкие аутисты.

– Он никогда не пользуется прошедшим временем, – пробормотал я.

– А? Это… – Паг кивнул. – Вампиры не воспринимают прошедшего времени. Для них это другая ветка реальности. Они не вспоминают прошлое, а переживают его заново.

– Вроде явственных воспоминаний после травмы?

– Только без травмы, – Роберт поморщился. – По крайней мере для них.

– Выходит, это твой нынешний конек? Вампиры?

– Стручок, вампиры сейчас – Конек с большой буквы «ка» для любого, у кого в резюме есть хотя бы одна приставка «нейро». Я лишь делал пару статей по гистологии. Рецепторы распознавания образов, светоизбирательные фоторецепторы, фильтры информационного приоритета [18] . В общем, про их глаза.

– Ага, – я поколебался. – Выводят из равновесия, знаешь ли.

– А то! – Паг понимающе кивнул. – Это их тапетум [19] дает такой отблеск… Жуть!

Он помотал головой, явно впечатленный моим замечанием.

– Ты не видел их живьем, – заключил я.

– В смысле во плоти? Да я бы отдал за это левое яйцо. А что?

– Дело не в свечении. А в… – Я поискал подходящее слово: – В отношении.

– Ага, – согласился Паг, помолчав. – Пожалуй, иной раз своими глазами не увидишь – не поймешь, да? Поэтому я тебе и завидую, Стручок.

– Не зря! Даже если ты не встретишься с теми, кто послал светлячков, у тебя будет возможность понаблюдать этого… Сарасти, да?

– Впустую. В моем резюме все «нейро» стоят в графе «история болезни».

– Ну, в общем, как я сказал – увидел твое имя в заголовках и решил: старику через пару месяцев вылетать, и, наверное, не стоит ждать, что он сам позвонит.

С нашего последнего разговора прошло больше двух лет.

– Не думал о том, что пробьюсь, кстати. Решил, ты занес меня в «черный список».

– Нет. Мысли такой не было, – уверил его я.

Паг опустил глаза, затих, но потом пробормотал:

– Мог бы ей позвонить.

– Она умирала. Ты бы мог…

– Не было времени.

Паг решил проглотить мое неприкрытое вранье и просто сказал:

– В общем, я хотел пожелать тебе удачи.

Что тоже не до конца было правдой.

– Надери пришельцам задницы! Если они у них есть.

– Нас будет пятеро, Паг. Вместе с дублерами девять человек. На армию не похоже.

– Просто фигура речи, мой млекопитающий брат. Тогда зарой топор войны. Не пускай торпеды. Успокой дракона.

«Подними белый флаг», – подумал я.

– Ты, наверное, очень занят, – заметил он, – я…

– Слушай, хочешь встретиться? В реале. Я давно не был в «КуБите».

– Я бы с радостью, Стручок. Только сейчас в Манкойе, на семинаре по углубленному анализу.

– Ты хочешь сказать – физически?

– Передовые разработки. Старая школа, привычка…

– В общем, оставлю я тебя. Просто хотел… ну понимаешь…

– Спасибо, – повторил я.

– Ну ты понял. Пока, – заключил он.

Для чего, если разобраться, Роберт Паглиньо мне и звонил: он не рассчитывал на «следующий раз».

Паг винил меня за то, что с Челси так вышло. И поделом! Я винил его за то, что с ней все началось.

Он занялся нейроэкономикой, как минимум, потому, что друг детства прямо у него на глазах превратился в человека-стручка. Я подался в синтез примерно по той же причине. Наши пути разошлись, и мы не часто встречались во плоти, но и через двадцать лет после того, как я ради него избил тех пацанов, Роберт Паглиньо оставался моим лучшим и единственным другом.

– Тебе надо оттаять, – как-то сказал он мне. – И я знаю женщину с подходящими прихватками для духовки.

– Это, пожалуй, самая скверная метафора в истории человеческого языка, – заметил я.

– Серьезно, она тебе под стать. Вроде противовеса – сдвинет ближе к статистической норме, понимаешь?

– Нет, Паг, не понимаю. Кто она – тоже нейроэкономист?

– Нейрокосметолог, – поправил он.

– На них еще есть спрос? – Я сильно удивился: зачем платить за то, чтобы увеличить совместимость со своей «второй половиной», когда само понятие «вторая половина» вышло из моды?

– Небольшой, – признался Паг. – Вообще-то она сидит почти без работы. Но инструменты еще при ней, старина! Очень тигмотактичная [20] девочка. Предпочитает общаться лицом к лицу и во плоти.

– Не знаю, Паг. Слишком смахивает на работу.

– Это не твоя работа. С ней всяко будет полегче, чем с этими чертовыми композитниками, которых ты переводишь. Умница, красавица, да и вполне нормальная, если не считать заморочек по поводу личного общения. А это не столько извращение, сколько милый фетиш. И в твоем случае он может дать лечебный эффект.

– Если бы я хотел лечиться, то обратился бы к психиатру.

– По правде сказать, этим она тоже подрабатывает.

– Да? – И, против воли: – Получается?

Паг смерил меня взглядом.

– Тебе не поможет. Да и не в том дело. Я просто прикинул, что вы двое должны сойтись. Челси – одна из немногих, кого с ходу не оттолкнут твои интимные проблемы.

– В наше время у всех интимные проблемы, если ты не заметил.

Другие публикации:  Что такое дальнозоркий астигматизм

Как тут не заметишь: население уменьшается не первый десяток лет.

– Это был эвфемизм. Я имел в виду твою антипатию к контакту с людьми вообще.

– Называть тебя человеком – уже эвфемизм?

– Тут другое. Мы с тобой давно друг друга знаем.

– Поздно, она уже едет на место вашей встречи.

– Место на… Паг, ты жопа!

В результате неожиданно для себя я оказался на свидании, такая неприятная близость совсем не радовала. В коктейль-баре отеля «Бесс и медведь» слабое рассеянное сияние сочилось из-под кресел и столешниц; цветовая гамма сползала – по крайней мере, тем вечером – в длинные волны. В таких местах исходники могут делать вид, что видят инфракрасный свет. Так поступил и я, разглядывая женщину за столиком в углу: долговязую и роскошную. С полдюжины кровей слилось в ней так, что ни одна не забивала остальные. На щеке что-то мерцало слабым изумрудным стаккато на плавном фоне красного смещения. Волосы угольным облаком колыхались в воздухе. Подойдя, я заметил в толще нимба металлические искры и нити электростатического генератора, создающего иллюзию невесомости. В нормальной обстановке ее кроваво-красная кожа приобрела бы модный карамельный оттенок бесстыдного смешения племен.

Она была привлекательна, но в таком освещении это нетрудно: чем длиннее световые волны, тем более размыто изображение. На траходромах нарочно не ставят флуоресцентные лампы.

«Ты на это не купишься», – сказал я себе.

– Челси, – представилась она. Ее мизинец упирался в зарядник, встроенный в столешницу. – Бывший нейрокосметолог, а ныне паразит на теле мировой экономики – спасибо генетике и чудесам новых технологий.

На ее щеке лениво взмахивал яркими крыльями отсвет: биолюминесцентная татуировка-бабочка.

– Сири, – отозвался я. – Синтет-фрилансер, крепостной на службе генетики и технологий, превративших тебя в паразита.

Она взмахом руки указала на пустовавшее рядом сиденье. Я принял приглашение, оценивая представшую передо мной систему и прикидывая лучший способ быстро, но дипломатично разорвать контакт. Изгиб ее плеч подсказывал, что она обожает светопись и стесняется в этом признаться. Любимым художником Челси был Монаган. Она считала себя «естественной» девушкой, потому что много лет сидела на химических либидниках, хотя проще было бы сделать нейрокорректуру. Втайне она наслаждалась своей противоречивостью: на работе Челси правила людям мысли, но одновременно верила в дегуманизирующее влияние телефонов. От рождения Челси была привязчива и страшно боялась безответной привязанности, хотя упрямо отказывалась поддаться своим страхам.

Ей нравилось то, что она увидела во мне. И немного пугало.

– Хорошая здесь дурь, – Челси показала на мой край стола. В кровавом свете тачпады мерцали нестройной синевой, будто отпечатки распластанных ладоней. – Лишняя феноксигруппа или что-то в этом роде.

Типовые нейропрепараты на меня почти не действуют: они оптимизированы для людей, у которых в черепе больше серого вещества. Я для виду потыкал тачпад и едва ощутил приход.

– Итак, синтет. Значит, объясняем безразличным непостижимое.

Я послушно улыбнулся:

– Скорее, наводим мосты. Между теми, кто совершает открытия, и теми, кто получает за это награду.

Она улыбнулась в ответ.

– Как это у вас получается? У ваших подопечных и лобные доли оптимизированы, модернизаций куча… Я хочу сказать, если они непостижимы, то как же вам все-таки удается их понять?

– Помогает, когда не понимаешь вообще всех. Набираешься опыта.

Вот так, это должно немного увеличить дистанцию.

Не помогло… Она решила, что я шучу. Я видел, как ей хочется узнать подробности о моей работе, потом обо мне, а это могло привести…

– Расскажи, – вкрадчиво поинтересовался я, – каково это – зарабатывать на жизнь перепайкой чужих мозгов.

Челси поморщилась; бабочка на щеке нервически затрепетала, ее крылья разгорелись.

– Господи, ты так говоришь, будто мы из них делаем зомби или что похуже. Так, мелкая корректировка, в основном: поменять музыкальные или кулинарные пристрастия, оптимизировать супружескую совместимость. Все обратимо.

– Таблетками не получается?

– Нет. Слишком много приобретенных отличий в строении нервной системы. Мы делаем очень тонкую настройку. И не всегда занимаемся микрохирургией или синапсы поджариваем. Удивишься, сколько всего можно перепаять без всяких операций. Можно запустить самые разные каскады, проигрывая определенные звуки в нужной последовательности или показывая изображения в сочетании правильной геометрии и эмоций.

– Новая методика, полагаю?

– Не совсем. Ритм и музыка опираются на тот же принцип. Мы просто превратили искусство в науку.

Без сомнения, недавно. Максимум лет двадцать назад.

– Роберт рассказывал мне о твоей операции. – Она внезапно понизила голос. – Какая-то форма вирусной эпилепсии, правильно? Когда ты был совсем малышом.

Я никогда не просил его держать мою историю в тайне. Какая разница, в конце концов? Я ведь полностью выздоровел. Кроме того, Паг до сих пор убежден, что она случилась с кем-то другим.

– Я подробностей не знаю, – мягко продолжила Челси, – но, судя по всему, неинвазивные методы не сработали бы. Я уверена, у врачей не было другого выхода.

Я попытался подавить мысль и не смог: «Она мне нравится». И тогда почувствовал какое-то незнакомое ощущение, как будто спина расслабилась. Кресло почему-то показалось мне удобнее.

– В общем… – Мое молчание выбило ее из колеи. – Я почти не работаю с той поры, как из-под рынка вышибли опору. Зато из-за профессии приобрела устойчивую привычку к личным контактам, если понимаешь, о чем речь.

– Ага. Паг рассказывал, что ты занимаешься сексом не в виртуале.

– Да, я очень старомодная. Ты против?

Я не был уверен. В реале я оставался девственником. Хоть что-то еще связывало меня с цивилизованным обществом.

– В принципе, нет, наверное. Просто мне это кажется… Слишком большие усилия ради незначительной выгоды, понимаешь?

– Еще бы не понять, – она улыбнулась. – Любителей настоящего секса не заретушировать. У них есть всякие потребности и желания, которые не подкорректируешь. Можно ли винить людей, если они отказываются от такого теперь, когда появился выбор. Порой диву даешься, как наши родители вообще сошлись друг с другом…

«Порой диву даешься, почему они сразу не разбежались». Я все глубже погружался в кресло, изумляясь странному и непривычному ощущению. Челси говорила, что дофамин здесь модифицированный. Наверное, дело в нем.

Она склонилась вперед – без жеманства и кокетства, ни на миг не сводя с меня глаз. В длинноволновой мгле я чувствовал лимонный запах от смеси феромонов и химикатов на ее коже.

– Но есть и свои преимущества, когда освоишь азы, – проговорила она. – У тела долгая память. И… ты понимаешь, что у тебя под правой рукой ничего нет, а, Сири?

Я опустил глаза. Указательный палец левой руки поглаживал капельную губку с легким наркотиком, впитывающимся в кожу; правая же, стоило отвести взгляд, повторила это движение, бессмысленно постукивая ногтем по голой столешнице.

Я отдернул руку и признался:

– Небольшой двусторонний тик. Когда отвлекаюсь, тело принимает симметричную позу.

Я ждал шутки или хотя бы недоуменного движения брови. Но Челси кивнула и продолжила:

– Так что, если ты готов, я – тоже. Никогда раньше не путалась с синтетом.

– Можно и с жаргонавтом. Я не гордый.

– Ты всегда точно знаешь, что сказать, – она склонила голову к плечу. – А что значит твое имя?

«Расслабленный» – вот правильное слово. Я чувствовал себя расслабленным.

– Не знаю. Просто имя.

– Этого мало. Если мы собираемся долго обмениваться жидкостями, тебе нужно осмысленное имя.

А мы, как я понял, собираемся. Это решила Челси, пока я витал в облаках. Можно было осадить ее, сказав, что это скверная идея, и извиниться за недопонимание. Но тогда начнутся оскорбленные взгляды, раненые чувства и обиды. В конце концов, если я не был готов, за каким чертом приперся?

Она показалась мне милой, и я не хотел ее обижать. «Ненадолго, – сказал я себе. – Это будет интересный опыт».

– Я буду звать тебя Лебедем, – решила Челси.

– Как большую белую птицу? – уточнил я.

Немножко претенциозно, но могло быть хуже.

Она покачала головой:

– Как черную дыру «Лебедь Х-1».

Я специально нахмурился, но совершенно точно понял, что она имеет в виду: темный массивный предмет, пожирающий свет и разрушающий все на своем пути.

– Спасибо огромное, блин. За что?

– Не знаю. В тебе есть что-то мрачное, – Челси пожала плечами и широко улыбнулась. – Но привлекательное. А если дашь чуть-чуть себя подкорректировать, зуб даю, вся твоя суровость исчезнет.

Позднее Паг с неохотой признал, что от этих слов мне стоило насторожиться. Век живи – век учись.

Вожаки – это фантазеры со слаборазвитым инстинктом самосохранения и полным отсутствием адекватной оценки ситуации.

Наш разведчик падал на орбиту, неотрывно глядя на Большого Бена. Мы летели по той же траектории с отставанием на несколько дней, не сводя глаз с зонда. И все мы сидели в чреве «Тезея», пока система закачивала данные телеметрии к нам в имплантаты. Незаменимые, важнейшие, критически необходимые – в ходе первого подлета нас с таким же успехом мог заменить балласт.

Мы пересекли рэлеевскую границу. «Тезей» прищурился и в слабом эмиссионном излучении различил блудный объект галактического гало – ошметок давно забытой галактики Большого Пса, которую Млечный Путь затянул под колеса и размазал по «асфальту» несчетные миллиарды лет назад. Мы приближались к небесному телу, зародившемуся за пределами нашей звездной системы.

Зонд несся вниз и вглубь. Он подобрался к планете достаточно близко, чтобы задействовать усиление четкости. Поверхность Бена высветлилась бурлящим парфе сверхконтрастных полос на алмазно-четком звездном фоне. Что-то посверкивало внизу: слабые искры среди бесконечных туч.

– Молнии? – предположила Джеймс.

Шпиндель покачал головой:

– Метеориты. Должно быть, в окрестностях полно гальки.

– Цвет не тот, – возразил Сарасти.

Физически его не было с нами: вампир сидел в своей палатке, подключившись к Капитану. Но КонСенсус позволял ему присутствовать в любом помещении корабля.

В мои имплантаты лилась морфометрия: масса, диаметр, средняя плотность. Сутки Бена длились семь часов двенадцать минут. Вокруг экватора, в полумиллионе километров над верхушками облаков начинался массивный и протяженный аккреционный пояс [22] , по форме напоминавший скорее бублик, чем плоское кольцо: вероятно, перемолотые тушки раскрошенных в пыль лун.